О SHORTPARIS в последнее время чаще говорят, как о «тех самых ребятах, которые играли в продуктовом магазине». Круто, конечно, но не говорит о них ничего. Более того, если задумываться о причинах и мотивах их перфомансов, можно запутаться ещё больше. SHORTPARIS примечательны тем, что вместо актуальных и веских высказываний на тему экспортного синтипопа или нативной гитарной неотёсанности они кропотливо и вдумчиво выстраивают свой собственный контекст. Трепетный фальцет на фоне звуковой кроткости может через мгновения обернуться панической атакой забойных синтезаторов, а франкофонный декаданс сменяться локальной хтонической (простите) повесткой. Одна из первых песен называется Amsterdam, одна из последних — «Новокузнецк». Звук — даже не находится где-то посередине, а непоседливо мечется между настроениями, температурами, локациями и интонациями. «Новая Земля» поговорила с участниками группы о перфомансах, ренессансе русского рока, взаимоотношениях с поп-культурой и внутреннем дискомфорте.


Та самая акция

Как вообще появились SHORTPARIS?

Николай, вокал: В традиционном позитивистском понимании у нас истории нет. С Сашей И. (Александр Ионин – гитара, бас, баян – прим.) — одна фабула, которая уходит корнями в события десятилетней давности в городе Новокузнецке. Чуть позже к нам присоединяется Павел (барабаны, сэмплирование – прим.) а в этот момент совершенно автономно существуют Данила (барабаны – прим.) и Саша Г. (Александр Гальянов – гитара, синтезатор – прим.) со своей какой-то жизненной историей. Суть в том, что ни одна из них не претендует на доминирующую линию.

Но был же определённый момент, когда все эти истории в конечном счёте слились в одну?

Данила: Это естественный процесс. Встретились люди — сначала одни, потом другие, потом три с двумя. С Сашей Г. мы долгое время не общались, потом снова начали играть, познакомились с ребятами, потом Саша Г. пришёл.

Николай: Вы хотите, наверное, какую-то линейную шкалу. Но мы не признаем ее. SHORTPARIS сложился в Петербурге в составе трех человек. (Николай, Саша И., Павел). Затем, увидев на концертах Данилу и Сашу Г., я позвал их играть. Выглядит так, как будто я набрал себе группу, но на самом деле всё обстояло совершенно иначе. С тех пор так и играем впятером. Это странно.

Вообще, мы за минимализм и не любим «большие» проекты в отношении звучания и в отношении количества тел, находящихся в одной комнате. А сейчас, по крайней мере, как-то неожиданно комфортно в таком составе.

Данила: Ещё у больших русских групп есть такой момент: есть лидер и есть остальные. То есть, когда музыканты меняются, с настроением и звучанием группы никаких изменений не происходит. У нас — наоборот, каждый человек является важной творческой единицей, без которой группа будет совсем другой.

Николай: Да, мы скептически относимся к командам, которые сфокусированы на фигуре лидера. Мы стараемся это показать даже своей расстановкой на концертах.

Александр Г.: SHORTPARIS — это коллаж, который собирается случайным образом.

Вы говорили о трёх вариантах создания музыки в России: копирование западных образцов, уход в аутентичность и третий вариант, которого придерживаетесь вы. В чём проблемы первого и второго и в чём заключается третий?

Александр Г.: Мне кажется, это даже не нужно понимать. Два варианта, о которых идёт речь, нерелевантны для настоящего музыканта. Третий путь, о котором идёт речь, должен быть чем-то вроде музыкального исследования. Когда ты начинаешь играть на инструменте, и тебе наплевать, по каким образцам ты играешь.

Николай: Эту мысль я сформулировал два года назад, и она сейчас неактуальна. Это был некий конструкт.

Александр Г.: Наши песни сейчас строятся не на каких-то теоретических концепциях, а на исследованиях, которые совершенно вне контекстов. Либо это что-то подсознательное.

Николай: Если отвечать на ваш вопрос, проблема всё-таки есть, и она заключается в том, что большинство музыкантов, копируя эти образцы, не доводят их до уровня исследования, о котором говорит Саша. Потому что они занимаются музыкой по другим причинам. Это социальная идентификация, например — подросток берёт в руки инструмент в определённый момент, исходя из разных мотивов, и в большинстве случаев мотивы эти — не музыкальные. Ему не интересен музыкальный эксперимент как таковой, ему интересно воссоздать то, что он любит, что ему нравится, примерить на себя эту роль, добиться такого же уровня и звучания.

Как правило, большинство групп, добившись подобного, быстро распадаются. Почему не возникает потребность идти дальше? Это во многом и проблема социально-экономической ситуации в России. Но мне кажется, что отчасти это даже хорошо. Это прекрасно, что нет социального института, который занимает творческих людей, господдержки. Это прекрасно, что у меня есть восемь часов для работы, два для сна, а всё остальное время я буду занят музыкой. Это меня как исполнителя делает более честным. Я несытый, я больной, я раздражённый, фрустрированный, но это меня наполняет чем-то настоящим.

Данила: По поводу молодых исполнителей: многие люди берут инструмент только для того, чтобы высказаться. Человек берёт инструмент, высказывается, и это кому-то нравится — это всегда кому-то нравится. А дальше молодые исполнители начинают следовать тому, что нравится людям. Они начинают делать то, что нравится большему количеству людей и уходят от того, из-за чего вообще взяли в руки инструменты. Они выражают не свои мысли. а те, что нравятся людям. Человек понимает, что занимается не тем, что он хочет реально делать — и тут происходит развал группы. И это касается не обязательно плохих, ужасных и бесталанных групп. Много таких печальных примеров и с интересными группами, которые приходят к этому и понимают, что это нечестно.

Вы вот говорите о противостоянии поп-культуре. Насколько вообще актуально в современном мире ей противостоять? И, самое главное, зачем?

Николай: Мы не относимся к поп-культуре агрессивно и не намерены ей противостоять. У меня вообще очень сложные взаимоотношения с тем, о чём вы говорите. Один из ближайших наших концертов будет посвящён этой теме. Я хотел бы высказаться делом на этот вопрос, но у меня очень фрейдистские сейчас всплывают в голове смыслы. Это очень сложные семейные взаимоотношения, в рамках которых поп-культура является для нас в каком-то смысле и отцом, и матерью. Пора уйти, конечно, от банального её отрицания, и хотели бы привнести что-то новое. SHORTPARIS — это наше поле работы в этом смысле.

Данила: Мы не противостоим чему-то и пытаемся что-то синтезировать, пропускать через себя и понимать, что мы делаем.

То есть, перфоманс в продуктовом магазине — это не акт противостоянии поп-культуре. Что сподвигло на его создание, в таком случае?

Николай: А вот это, на самом деле, не противостояние поп-культуре, а противостояние культуре уже андерграундной.

Данила: У многих музыкантов существует подмена понятий. То есть вроде как ты в андерграунде и продаваться не хочешь. С другой стороны, SHORTPARIS этим концертом и манифестом хотели показать, что, мол, ребята, вы занимаетесь тем же самым, только в другом масштабе, и всё.

Николай: Это всё схоластика. Вся мотивация вышла изнутри, потому что изначально было ощущение внутреннего дискомфорта, который мы пытались проанализировать.

Александр Г.: Мы сделали перфоманс, как некоторый знак. И мы со своей точки зрения можем не больше сказать, чем слушатель, о том, как это можно интерпретировать.

Я смотрел видео. И текст читал сопроводительный. Мне просто были интересны предпосылки и причины такого высказывания. Кстати, это касается и вашего последнего перфоманса.

Данила: Связь этих перфомансов заключается во внутреннем дискомфорте. С одной стороны, дискомфорт для исполнителя в виде необычных условий, с другой — для слушателя, потому что нельзя было просто заплатить деньги при входе в магазин и взамен получать удовольствие. Нужно было совершать определённые действия. Во втором случае люди долгое время не могли получить визуальный контакт с исполнителем, соответственно, и мы с публикой тоже.

Павел: Дело было даже не в том, что мы оградили себя от зрителя, а знаете в чём? Вы же смотрели видео?

Да.

Павел: Там висел экран, на котором зрители видели себя, а мы себя. Это мы не только что-то хотели сказать зрителю, но и самим себе тоже.

Николай: Это работа с собой в куда большей мере, чем со зрителем. Мы же не можем ему что-то навязывать, хотя очень хочется, и мы об этом рассуждаем. Мы работаем с собой и своими проблемами. Есть ощущение искренности и неискренности, и очень важно мне с этим разобраться. Например, интересно, кто установил эту вертикаль между зрителями и музыкантами — высокая сцена, зрители с задранными головами и так далее. Соответствует ли обрамление такого ритуала какому-то катарсису, открытиям и откровениям? Я думаю, что нет. Нам стало интересно, что есть настоящее и ненастоящее в концерте. Композитор Рихтер, например, выключал свет в зале, полагая, что слушателям нужна только музыка, мол, не смотрите меня, зачем. Слушайте музыку. Это был жест, хотя очень позерский, на самом деле. Он их воспитывал — правда, с другой стороны, нафиг он их воспитывал. Мы тоже хотели бы воспитывать публику — с другой стороны, какое право мы имеем воспитывать? Конечно, не имеем права, но будем пытаться. Есть наше визуальное изображение: вам нужно оно?

Мы разобрали по составу понятие «концерт» как форму, проанализировали. что есть лишнее, а что нелишнее для того, чтобы найти что-то, в чём мы можем максимально искренне высказаться, дабы не отвлекаться на какие-то моменты неловкости и распределение тупейших социальных ролей типа «рок-музыкант» и «зрители», которые на разных ступенях оказываются, что не демократично совершенно. И эта система функционирует везде, даже в среде андерграундной, которую не должно это интересовать. Но андерграундная сцена, наоборот, тянется как к солнцу к какой-то иной ступени, пытается перерасти саму себя и теряет собственную сущность. В какой-то момент я понимаю, что становлюсь неискренним. Мы хотим переиграть эту систему, создать, может быть, иную. У нас это не получится, но мы создадим культурный контекст, который может быть даст толчок чему-то.

Но это проблема, скорее, не музыкантов, а публики. Публика сама привыкла к этому фрейму взаимоотношений с музыкантами. Зритель сам априори чувствует себя низшей ступенью этой вертикали.

Данила: Чем дальше и выше я нахожусь от зрителей, тем у меня больше желания в зал броситься и играть там. Мне некомфортно от того, что у меня и моих слушателей на энергетическом уровне есть расстояние. С одной стороны, интересно быть ближе к людям. с другой, как говорил Николай, интересно поэкспериментировать с этим экраном.

Кстати, в тексте вашего манифеста вы негативно высказались о практике музыкантов делать свой мерч. Что здесь не так?

Данила: Это не обвинение, это, скорее, позиция группы.

Николай: Я бы даже сказал, моя личная позиция, может быть, кто-то в группе её не разделяет.

(Далее следует неконтролируемая и нерасшифровываемая перепалка между всеми участниками группы, по итогам которой каждый остаётся при своём мнении)

Если к вам подойдёт человек и скажет, мол, ребята, вы крутые, я хочу вашу футболку, что вы ему скажете?

Данила: Возьми футболку, сделай принт и сделай сам!

А вы не будете испытывать при этом чувство неловкости, что вас воспринимают как идолов?

Николай: Выходит, что мы себя по-сносбки ведём. Как-то меня девушка попросила нарисовать автограф на её руке, а я нарисовал ей фаллическую форму, и она обиделась. Но я ей объяснил потом, что мой автограф на её руке унизит её больше, чем фаллос. Сейчас конечно, так не считаю, но мне всё равно в таких ситуациях неловко.

Данила: У меня другое отношение к автографам, правда, на телах никогда не расписываюсь.

Николай: Можно ко всему этому проще относиться, а можно занять принципиальную позицию «против».

Что с вами произошло за время выхода прошлого альбома? «Новокузнецк» — это переход от эскапизма к погружению в контекст? Как вообще контекст повлиял на собственно музыку?

Павел: Это взгляд туда, откуда мы пришли. Первый альбом у нас был, скорее, направлен в сторону запада, нам было интересно, а сейчас… Новокузнецк — это место, где я вырос. Но это же не именно о Новокузнецке песня, а плодородных землях наших российских.

Николай: Я, кстати, даже не знаю, как музыкально это связано с идеей. У нас музыка всегда немножко автономна. Она не подчиняется всем этим нашим конструктам. Возникла потребность в русском тексте, а это фонетика. Я думаю, что должен быть какой-нибудь большой альбом на русском языке у нашего коллектива. Но не сейчас.

Говоря о некой истории русской музыки, была волна всеобщего эскапизма с определённым экономическим достатком.. Медведевский режим, он был как бы стабильный. Тебе как бы есть, что поесть и ты не особо сильно ненавидишь свое государство. Творческая интеллигенция отвлеклась от социальных драм и ригоризма — часть музыкантов сконцентрировалась на звуке и форме — возникли группы вроде Pompeya, On-the-Go и так далее. Они стали неплохими музыкантами-инструменталистами, впервые добились того звучания, о котором так долго мечтала закомплексованная российская сцена. Но многим показалось. что у них как будто бы нет русского бэкграунда, и они никак не были связаны с теми топонимами, в которых они выросли.

Суть в том, что эта музыка — досуговая. Отчасти — как реакция на досуговую музыку и на перемены в политической и экономической ситуации в России возник запрос у общества, музыканта и слушателя на нечто иное, и сейчас это активно подаётся как «новая сибирская волна». Это тоже радикальное решение: то, что раньше было периферией в нулевых — ну, зазорно было петь про спальные районы — сейчас стало нормальным. Мы впервые говорим о том, что раньше замалчивалось. Если раньше я был провинцией, то сейчас я — не провинция, а часть культуры. Это круто, это уже другой статус. Но эта волна стоит на плечах предыдущей, мне кажется. И, на мой взгляд, содержание в этой волне опять доминирует над формой, текст над музыкой, и в России это пользуется большим спросом, потому что русскому слушателю такой нарратив легче воспринимать. Для меня это вообще рецидив русского рока. Сибирь впитала в себя девяностые годы и законсервировала их, то, что потом происходило в российской музыке, ей было непонятно, она просто ждала и вот выдала…

В этом плане SHORTPARIS вообще в непонятной ситуации оказались. Мы как бы и ни там, и ни там. Наш «Новокузнецк» — это не то, что выходит у «Новой сибирской волны». У нас в пресс-релизе написана только одна правдивая строчка о том, что мы себя очень одиноко чувствуем в России и вообще везде.